Федор Дунаевский не соответствовал моему представлению об известном актере. Я знал, что его до сих пор чествуют у нас за первые роли в фильмах «Курьер» и «Дорогая Елена Сергеевна». Известно было, что он был очень популярен в Израиле. Писали, что он занимается бизнесом, пишет книги и сценарии. Организовал клуб Лузеров, сиречь неудачников. Что знаком со многими мировыми знаменитостями театра и кино. В общем, образ, который легко представить.

В редакцию вошел человек, у которого в первую очередь привлек внимание цепкий, оценивающий и в то же время какой-то детский взгляд. Ни особых костюмов, ни пафоса в поведении. Человек представился, и я отметил, что слова у него идут небыстро. Создавалось впечатление, что каждое слово вначале оценивается, обкатывается внутри, и только затем подается наружу. Вообще подобная аккуратность обращения со словами и мыслями – явление довольно редкое, как и приятная правильность речи Федора.

Разговор шел неторопливо, и, хотя невозможно в тексте полностью передать живую речь, с ее неправильностями, обрывами предложений и поправками, я постарался сохранить тот ритм, те интонации, которые превратили для меня эту беседу в удовольствие. Не придумывая специальных вопросов, я просто пошел по биографии Федора, справедливо посчитав, что то, как он рассказывает, и есть комментарий к содержанию. Вот наш разговор, а будет ли он вам интересен, читатель, решайте сами.

- У вас была такая насыщенная, плотная жизнь, а куда ни глянь, все в первую очередь вспоминают ваш первый фильм «Курьер». Это какой год был – «Курьер»? 86?

87. Он вышел в 87 году, съемки 86 года.

- Вы попали на съемки, когда еще учились в школе?

Нет, я в медицинском тогда учился на фельдшера. Учился и работал на Скорой. Полсуток через полтора. Я пришел тогда к Шахназарову знакомиться после ночной смены... В халате, который был весь в цветных пятнах от разных выделений человеческого организма. Мне тогда было 16-17. Я бросил школу. У меня какие-то вдруг начались в 9 классе конфликты с учительницей. Мне вообще было непонятно, что за школа, что там делать, зачем она нужна... Это для меня было загадкой. Образование, как и положено, я получал, как правило, дома, с родителями, бабушками, дедушками, на курсах... А школа выполняла непонятную функцию. И потом я хотел реальную пользу какую-то приносить. Видеть результаты. Человек в 17 лет хочет совершить поступок и быть полезным, нужным. Я это чувствовал. Это времена такие были: ничего не было. Медикаментов нет, аппаратуры нет, диагностика на слух, на запах... И не хватает людей, самое главное. На Скорой не хотел работать никто. Тогда обязали врачей, оперирующих хирургов, специалистов ездить на Скорой. Потом уйти было довольно сложно со Скорой. Понимаешь, что если вчера ты поехал... десять бабок там, наркоманов или восемь деток ты вытащил. И если завтра ты не приедешь, то их некому будет вытащить, скорей всего.

- Ну вот, у вас была медицина, появилось чувство, понимание своего места, и вдруг кино?

У меня не было понимания своего места. Я не шел в медицину, чтобы стать врачом. Я не хотел быть медиком на всю жизнь. Я хотел уйти из школы. Я пошел сначала в педагогическое училище. Там сидели какие-то бабищи, безобразные на вид. Я шел в канцелярию сдавать документы. Вот они там сидели такие... довольно ушлые на вид. Они так погыгыкали надо мной, и я понял, что, наверное, мне здесь не надо учиться. Развернулся, и отсюда бегом. И пошел в медицинский. У меня выбора особо не было: мне надо было учиться либо в медицинском, либо в педагогическом. Ну, куда мне в ПТУ было идти? Это как-то уж слишком... Хотелось работать и учиться одновременно.

- И вот вы попали на фильм. Прошли пробы. Выбрали вас.

Где-то об этом говорил Шахназаров, я читал. У них была масса препятствий. Автор сценария и автор повести – Бородянский и Шахназаров – хотели меня. И там были еще такие... Это была советская власть... Какие-то непонятные люди... Худсоветы там собирались... Высказывали свои мнения, что нужно не меня... Но у них уже сроки горели, и нужно было начинать.

- Актерская работа – привычная, понятная... Какое ощущение было от первой работы в реальном большом кино? Мосфильм, такие имена, как Шахназаров...

Вы знаете, очень легко. Абсолютно. Один-два-три дня, может, я как-то это и переживал, не помню я... Помню, что когда началась работа, проявилось такое ощущение, что я там был всегда на этом Мосфильме. Даже потом – был период, когда приезжали какие-то американские звезды - я проводил им экскурсию по киностудии. Потому, что я знаю на киностудии любой гвоздь. Опять же, съемки – это много ждешь, пока снимают не тебя – «пойди Федя, погуляй».

- Да, Мосфильм – это своя атмосфера, закоулки... А кто из звезд приезжал тогда?

Том Круз, например, Шварценеггер... С ним потом поехали еще в Молоко – в Олимпийскую Деревню...

- Ну вот, вышел фильм. Ваше лицо на афишах. Статьи в прессе – фильм вызвал жаркие дебаты: морально, аморально, правильный образ советской молодежи, неправильный образ, туда ли мы катимся...

Сразу перед «Курьером» вышел «Плюмбум», одновременно с нашим фильмом вышел «Легко ли быть молодым»...

- Да, эти фильмы постоянно сравнивали с «Курьером». Слава не давила?

Давила, только с одной стороны. Давило то, что очень трудно было выбирать себе новых друзей, знакомых. И появилось их много. Все равно, когда зенит моей славы тогдашней прошел, огромное количество людей отвалилось.

- Как Вы это восприняли?

Ах, с огромной радостью, с облегчением! Просто было непонятно, откуда эта любовь людей к известности. Причастность к искусству... Я могу вам перечислить целый список причин, почему люди хотят дружить с беленькими.

- Перечисляйте!

А вот одну я вам уже назвал. А еще, хотят погреться в лучах. Тогда была совершено другая жизнь по сравнению с тем, что сейчас. Мне в мои 18 лет никто никогда об этом не рассказывал, поэтому пришлось самому понимать.

- Быстро понялось?

Очень быстро. Сейчас это понятно. Это в учебниках описано в американских, по которым сейчас в Москве на MBA учатся. Что дружить выгодно с успешными. Дружить выгодно с умными, красивыми. Вот. (Что противоречит лузерскому движению, конечно...)

- Поездили с «Курьером». Дальше были «По дорогам войны», «Дорогая Елена Сергеевна», «Маэстро с ниточкой». Появилось ощущение своего пути в жизни?

Да. Но учиться мне нужно было всему. Учиться. Я все читал подряд. Михаила Чехова, например. Я был всегда убежден, что актерской профессии научиться нельзя. Роберт Рэдфорд однажды меня приглашал учиться к себе в киношку – на московском кинофестивале дело было, когда фильму «Курьер» дали какой-то приз. Там, кстати, были какие-то скандальные истории по поводу вручать-не вручать... Хотели мне дать за лучшую мужскую роль – все буржуйские члены жюри... В результате ограничились тем, что дали фильму спецприз.

- Как я понимаю, фильм был несколько другой. Чем остальные фильмы на фестивале. Резко отличался.

Да. И поучиться на актера в тех условиях, которые были тогда, - по типу щукинского – для меня вообще непонятно. Там учили тыкать рапиркой, они скакали на лошадках в Битцевском парке. И я, много тогда снимаясь, работая и учась параллельно, вообще этого не понимал.

- А где учились?

Я учился у других актеров. Ездил в БДТ, например. Со мной не то, чтобы занимался - нельзя сказать, что занимался – Басилашвили Олег Валерианович. Просто когда ты у него в театре, ты видишь спектакли, ты их с ним обсуждаешь, это и есть то самое...И у Крючковой Светланы Николаевны (там же в БДТ). Я учился таким способом. Очень помогла мне на съемках «Дорогой Елены Сергеевны» Марина Мстиславовна Неелова. И товстоноговские я спектакли видел, еще застал все это. Я беседовал с Крючковым, когда мы ездили по стране. Это можно назвать мастер-классами в индивидуальном порядке... Вот у таких людей учился. Аркадий Насыров , который в «Зимнем вечере в Гаграх» сыграл, говорил: «Я тебе не буду ничего рассказывать, - я тебе покажу». И начинает свою чечетку. Вот, где бы мне в Вузе, театральном или каком-то другом это показали...

- Как в консерватории занимаются с глазу на глаз, а не сажают скрипачей в ряд в такт смычками махать.

Я учился актерскому мастерству не в ВУЗе, а чтением книг и общением с реальными действующими актерами. А вот на режиссера надо учиться. Это профессия.

- Это набор конкретных знаний, которые можно соблюдать, можно нарушать, с традициями? Более академический набор знаний?

Нет, больше в сторону техники. Режиссер должен знать, как клеить пленку, понимать химический процесс, должен знать основы организации кинопроизводства. Вот художник берет уголек и на стенке рисует. Ему ничего не надо. В кинопроизводстве все по-другому.

- А не хотелось передать те знания и навыки, что вы набрали через душу, общение, через опыт, через удачи, неудачи? Хочется этим делиться и есть ли с кем?

Пока нет. Может быть, мало еще ролей. Сыграть бы мне ролей еще 20, тогда бы было что передавать. Я бы проверил на своем опыте все те мысли...

- Вы умеете учиться, добывать знания, как заставить людей, не самых сговорчивых, поделиться знаниями.

Только на обаянии! Их не надо заставлять, мне кажется. Они сами хотят, просто к ним никто не обращается. Очень редко есть люди, которые сами хотят учиться. Именно мастерству профессии. Хотят твою славу, хотят твои связи, хотят твои знакомства. Твои знания, как правило, людей мало интересуют.

- Вообще были ли люди, с которыми вы делились «искусством учебы», были ли попытки втравить людей в свою философию постоянной учебы?

Были попытки. Это был телевизионный проект... мы снимали передачу на ТВ «Каталоги счастливых снов». «Каталог Федерико» это потом стало называться. И была даже у нас контора продюсерская. Мне было лет 20. Я чувствовал себя актером - это моя профессия. У меня в трудовой книжке, которая до сих пор лежит на Мосфильме, написано: «актер художественных игровых фильмов». Но профессия-то зависимая. Сидеть и ждать: позвонят-не позвонят...Позвонить-то могут и через год. А могут не позвонить никогда. А надо же что-нибудь делать. Ну, хорошо, я – актер. И что?

Менять профессию актеры не любят, как правило. «Уйти из шоу-бизнеса», как в анекдоте...

- Так телевизионные проекты...

Да, удалось ли поделиться своим умением учиться. Я им с удовольствием делился со своими друзьями тогдашними, с которыми мы вместе над телевизионным проектом работали. У нас поперло огромное количество всего. Из одной нашей передачи потом получилось три передачи на телевидении – разные, и некоторые из них до сих пор идут. Но в общем, людей, которые хотят, умеют и любят учиться – их единицы.

- Поработали на Мосфильме, поснимались. В театральных проектах до отъезда в Израиль не работали?

Нет.

- И поехали в Израиль.

Да.

- С чего?

Ну, такой был поступок. Отчасти это было связано с тем, что как актер я уже не видел здесь никаких перспектив. И я себе уехал, потому, что понял, что я ничего особенно не теряю. Никто из больших хороших режиссеров ничего мне на тот момент не предлагал. Можно было пойти в тираж и начать сниматься везде. Таким образом можно было в принципе строить свою карьеру.

- Может, не столько карьеру, сколько благополучие? Много ли сейчас на слуху актеров, кто начинал тогда сниматься вот так?

Да много. Певцовы всякие, начали сниматься во всех этих фильмах, а потом постепенно переместились на другой репертуар. И Машков, Миронов, все тогда появились.

- У меня было ощущение, что свои ребята, своя тусовка, собрались, типа: вот, дают деньги, почему фильм не снять. Набросаем сценарий, денька так за 2... Капустник. Вот, может, «Даунхаус» особняком стоит, он получился гораздо глубже, на мой взгляд, чем был задуман. А так, будут смотреть фильм, не будут, пойдет он или нет, - никого не волнует. Бюджет освоен. Такой вот междусобойчик.

Вот к вашему впечатлению зрителя я могу еще добавить профессиональное мнение по поводу качества звука. И по поводу качества речи. В те времена, когда я снимался, у нас сидели редакторы, у нас сидели корректоры, в студии на озвучке... Если шлепок, шорох. – в ведро тут же идет. Сейчас идет не в ведро, а в кино. То идет в радиоэфир. Дикторам в России почему-то стало не стыдно быть шепелявыми, читать с реальными дефектами речи. Которые, что обидно, исправляются, если этим заниматься. Идешь во ВГИК, там прекрасный есть профессор, который позанимается с вами. Можно и частным образом. Что я и делал, кстати. Ходил занимался, потому, что, ну, если у тебя нет ног, ты не можешь играть в футбол.

- А вот играют!

Да, вот и играют.

- Постоянно это замечаю в телепередачах. Ну, ток-шоу еще ладно...

А почему ладно-то? Познер не выговаривает ни одной буквы. Он не может работать ни на телевидении, ни на радио. Не может!

- Но Познер работает Познером. Он вызывает уверенность, симпатию своим авторитетом. За ним тянется шлейф его предыдущих работ, того, что о нем написано... Разговор идет не только с тем Познером, который здесь стоит, а и с тем, который первый у нас начал делать телемосты.

С раскрученным брэндом.

- С брэндом «Познером». Но для того, чтобы стать Познером, надо хотя бы лет 30 поработать Познером – каждый день. Тогда ты получаешь моральное право не выговаривать половину букв, но задавать серьезные вопросы. Также и Савик Шустер – он имеет право. Он личность – со своими достоинствами и недостатками, и именно на это и хотят смотреть. Также и Гордон, у которого, кстати, прекрасная речь. Но он актер.

Мы сейчас с вами говорим про период, который можно назвать «безрыбье». А на безрыбье свято место пусто не бывает. Вы говорите, нашли, мол, ребята деньги, и все вместе тусуются. Ну, правильно! Не хочется никому идти на завод. Вставать в 6 утра, смена там 12 часов. Это тяжело, напряжно. А так можно – кривая, может, куда и вывезет. Правда жизни заключается в том, что те, кто этим занимаются, бывает, и научиваются! Постепенно так.

- Почему в Израиль? Почему не в Штаты, не в Канаду?

- У меня сестра там. Я съездил перед этим в Штаты, в Канаду, в Германию... Израиль - потому, что мне показалось, что там можно будет работать по профессии. Поехать в Америку, покорить Голливуд – это для любого актера вполне понятное каждодневное желание. Но понятно, что в Америке иностранцы... Непонимание тамошней культуры продавания себя, которую нужно в себе развивать, культивировать... Лет двадцать там официантом... как Дастин Хоффман, чтобы в 40 лет сняться с «Тутси»... В принципе, на это не всякий готов, особенно, если человек перед этим в этой области чего-то добился. Понятно, что в Европе, в Германии своя специфика. Ехать туда актером...

- Обстановка там, что ли, другая, по сравнению, например, с Америкой?

Неустаканившаяся еще страна. Ей всего 55 лет. А тогда было 45. Молодая страна. И так оно все и получилось. И театры стали открываться, даже русские театры. Правда, в русский театр я не пошел, потому, что работать в русском театре в Израиле не очень понятно для меня было зачем. В Израиле надо работать в израильском театре.

- Язык быстро освоили?

Я выучил иврит еще здесь. Ну, и там занимался этим очень плотно. Техникой речи, как раз. Мы с Михал Михалычем Казаковым занимались. Ирина Селезнева и Казаков Михал Михалыч – они работали в камерном театре. Тель-Авивский камерный театр. А меня Казаков пригласил, познакомил меня с продюсерами... Мы с ним на улице случайно встретились.

- Знакомы были еще по Союзу, по России?

Да, в соседних тон-студиях озвучивали кино.

- Рыбак рыбака?

Да, и потом занимались вместе. Нам наняли учителя, чтобы правильно ивритскую речь ставить. И потом у меня настолько правильная была ивритская речь, что в России у меня появились дефекты речи, которые пришлось убирать с преподавателем. Речевой аппарат у меня уже был выстроен речевой аппарат на иврит. В России никогда этим до отъезда не занимался.

- И в израильском театре началась работа.

В театре я всего два сезона поработал. Я получал приличные деньги, у меня был свободный график – утром репетиции, вечером спектакль. Некоторые дни – вообще ничего нет. Успевал еще работать кучу разных других работ. А потом сменился режиссер. И мне назначили показ. Я считал, что я в кино и театре сыграл столько, что новому режиссеру показываться не должен. Тем более, что я его работ не видел. Скорее он должен был показываться, на мой взгляд. Я расторг контракт, ушел из театра. В принципе, мог пойти в другой театр, пойти на ставку, и сидеть там до сих пор. Например, в Хайфском театре – меня звали туда. Есть еще Театрон Хэн - театр в Яффо- мог бы там играть.

- С утра репетиция, с вечера спектакль. Радио. Озвучка. А где богемная жизнь, тусовка?

Вы знаете, каждый сам строит карьеру как умеет, пользуясь теми козырями, которые есть у него в колоде. У кого есть джокеры... Если у кого-то папа Никита Михалков – это джокер. У меня папа - Леня Дунаевский. Поэтому у меня другой путь. Я в Израиле не был обременен никакими обязательствами. Сам выбирал - сидеть дома или пойти работать на радио. Это было интересно – первый раз в своей жизни я работал в прямом эфире. В Израиле вообще работают жестко: все вживую. Там даже кино никогда не переводится, только титры пускают. Потому, что менталитет такой: не любят они ничего накладного, фальшивого. Хотят все настоящее.

- А какое вообще у Вас ощущение от жизни в Израиле?

Чистый драйв. Я в Тель-Авиве жил, северный Тель-Авив. Там жизнь круглосуточная. Просто драйв с утра до вечера. Проблемы всякие, социальные, такие-сякие, конечно, есть. Люди разные, ведут себя по-разному. Ведь это экстремальная ситуация – взять и переехать! С семьями, с детьми, с горшками, с книгами... Это постоянный стресс. И тогда это чувствовалось особенно сильно, потому, что это была массовая иммиграция. Вели себя все очень по-разному. Я просто наблюдал, потому, что мне, по большому счету, ничего ни от кого не нужно было. Работать? Я там поработал и на стройке, и в ресторане – рабочим кухни. Я вообще поближе к кухне держался. Подальше от начальства.

- Такой калейдоскоп! В это же время в России в массе было ощущение, что все встали, развели руками, сказали: «А чего же нам теперь делать? Какие сейчас времена тяжелые!» Казалось, что эти заклинания повторяют все, кто не крадет. И в то же время израильская иммиграция – все что-то делают, все стараются...

Так или иначе, года за три все в Израиле свое место нашли. Конечно, чаще всего не по профессии. Очень редко, кто смог по профессии... Вот в театре или не радио, это была глубоко израильская тусовка, тель-авивская. Люди которым совершенно до фени вновь прибывшие, и они по поводу своего еврейства вряд ли что-то слышали. Израильтяне и евреи – это две очень большие разницы.

- Чем вообще живут нормальные профессионалы из мира искусства?

Я вам приведу пример. У меня в Израиле образовался друг - композитор, который пишет музыку для кино. Хаим Франк Ильфман. Когда человек в Израиле достигает максимума своих возможностей, это трудно. Маленькая сложная восточная страна. У всех свои какие-то мафии... Но если ты, тем не менее, попал в обойму, ты очень быстро достигаешь вершины, и дальше тебе непонятно, что делать. Вот Хаим уехал в Лондон. Работает там сейчас, пишет музыку... Все профессионалы в области кино, искусства, рано или поздно уезжают. Страна маленькая. И я тоже уехал.

- Удалось сняться в интересном кино?

Была телевизионная роль молодежная, которая мне принесла известность в молодежных кругах. Дети – лет 15-16-летние, для них снимался сериал. Финансировал муниципалитет. Из серии в серию одни и те же ребята. Там все было в живом варианте, и живые ситуации. Например, девочка забеременела, что ей делать... Или там, парень попробовал наркотики, ему понравилось... В принципе, что еще шестнадцатилетним? Их проблемы. На телевидении мы с Казаковым озвучили штук 30 разных американских сериалов, которые шли сюда. Тогда по контрактам российские каналы телевидения покупали готовые фильмы через израильского посредника. А он покупал американский фильм, делал свою озвучку в Израиле, и уже готовый фильм продавал в Россию. Интересным был фильм палестинского режиссера Рашида Ашрауи. Такая сказка, притча. Политическая, конечно, потому, что в Израиле все политическое. Особенно, когда палестинец кино снимает. ВВС продюсировало это дело. Очень интересно было: общение, много знакомств. У режиссера, Рашида, настолько много друзей, он настолько сам по себе харизматичный... Дорон Ашкенази, такой израильский модельер, сшил костюмы для фильма. Он модельер, у него бутики в Париже и Нью-Йорке. А для фильма он шил, в общем... ему давали материалы, а он не брал денег, какие-то копейки... Музыку писал композитор Боаз Шарави... Все это израильские супер-суперзвезды. Хотя фильм был не сильно бюджетный.

- Дальше возвращение сюда, учеба у Соловьева. Чего сюда-то потянуло? Почему именно в Россию? Почему не в Лондон?

Лондон – это исключительно для людей, которые работают со звуком. Там дедушка Долби... Самое правильное место, там все до одного музыканты в мире. Кроме, конечно, Майкла Джексона и Робби Уильямса, все остальные живут в Лондоне. Этому есть простая причина. Все лучшие записывающие студии в Лондоне. Даже Мадонна теперь тоже в Лондоне. В Москву я поехал не для продолжения карьеры. В Москву я поехал, когда еще служил в театре. Были каникулы, театральный сезон открывается в октябре. И мы встретились с Сергеем Александровичем Соловьевым – случайно, он меня к себе позвал. И если такой мастер, как Соловьев тебя зовет... Я пошел к нему учиться. Я не думал, что это будет продолжением моей актерской карьеры в собственных фильмах. Я на это особо и не рассчитывал. Хотел получить профессию режиссера. Я хотел научиться. Если актерскому мастерству мне не очень было понятно, где и у кого можно учиться, то режиссерскому – у Соловьева. У него тогда был курс. Я люблю его кино. Я люблю все его фильмы. В Ассе я не снимался, но участие в продвижении фильма принимал. Это была уникальная акция – мне было интересно. Мне было безумно интересно все, что делает Соловьев.

- Какое качество Соловьева как человека, как режиссера, Вы бы выделили как главное? Для Вас...

Режиссерское – чутье, интуиция. По монтажу, по пленке... неореализм... единственный человек, который умеет снимать его здесь – это он. На мой вкус. А человеческое? Чувство юмора. И внимание ко мне. Ему я очень благодарен. Мы с ним, практически не расставаясь, повели года два. Я с ним везде был: на съемках «Трех сестер», параллельно в Малом театре, в монтажной, на сведении...

- Если все было так здорово, почему только три курса?

Ну, потом мне нужно было начинать зарабатывать, такая ситуация у меня была в России. Большая семья, и кормить ее мне. Да и ситуация была экономическая в стране... Бабушка, дедушка, которые всю жизнь копили, а их сбережения превратились в пачку сигарет... На тот момент я занялся организацией чартерных рейсов в Грецию.

- Как? Вот человек идет по своей дороге. Растет. Вот вы сейчас рассказывали о себе: один человек говорит о «Курьере», совсем с другим человеком я разговариваю о годах, поведенных в Израиле, с третьим я беседую о Соловьеве. Видно, чувствуется, как Вы меняетесь, даже когда говорите о разных этапах жизни. Я понимаю, что можно столкнуться с Казаковым в Израиле и отправиться в театр, но с кем надо столкнуться на улице, чтобы организовывать чартеры в Грецию? Почему бы ни вернуться в Израиль и не заниматься каким-то делом, созвучным душе?

Я пришел к тому, что как режиссер в тот момент я должен был снимать курсовую работу. Мне даже дали на нее деньги. Госкино – Медведев Армен Николаевич. Но я ее не смог снять. Потому, что вот вся жизнь, которую я вам описал... Да, я всякий разный, такой переливчатый, но все у меня в жизни складывалось слишком заданно, красиво. А чтобы режиссером встать за камеру и сказать «Мотор!», ты должен знать эту жизнь не однобоко. Ты должен что-то такое знать, чего другие не знают. Тогда тебе слово будет дано. Актер – это клоун, лицедей. Ему текст дали – он прочитал, чего-то там изобразил. А взять на себя ответственность вещать, что-то сообщать другим людям.

- Режиссер работает своим опытом?

Я думаю, что да. А чартеры – это могло быть что угодно. Потому, что ситуация, когда деньги валяются под любым кустом, и нужно нагибаться их поднимать...

- И пока чартерами занимались, что-то делали в творчестве, или другие задачи решали?

Я наблюдал. Я попал просто-таки в настоящую жизнь, как она есть. Сначала работал в офисе, потом стал летать, поскольку у меня израильское гражданство, мне никуда визу не надо. Еще я языки знал, меня стали везде отправлять, где вдруг что-то случается. А все время чего-то случается. И в аэропорту Домодедово я работал. Потом я ушел, потому, что у меня голова не выдерживала всего этого общения с челноками и разными отдыхающими, летящими куда-нибудь в Анталию. Я перешел на работу с грузами. Все-таки мешок – он же тебя не укусит! Лежит, есть-пить не просит. Об этом обо всем я сейчас начал писать. И про челноков, и по чартер. Я сейчас общаюсь с теми, кто со мною тогда начинал работать в этой компании, Они все чего-то добились. Это такая школа! Ведь где нам было получать опыт? Организацией перевозок никто не занимается. Этому нигде не учат, учат-то на летчиков. Все выдумывали сами. Комичные ситуации были все время, каждый день. Реальная жизнь, настоящая!

- Книгу пишете или сценарий?

Что-то вроде сценария, либретто. Записываю всякие сценки. Летим мы, например в Стамбул. И по дороге выясняется, что мы садимся почему-то в Питере. Только вылетели из Домодедово...

- Питер как раз по пути в Стамбул...

Если бы мы знали заранее - в воздухе узнаем, что мы сейчас в Питере сядем. Направление не то, но ничего страшного. Нам объявляют, что, мол, ребята, за счет заведения всем еще по 400 граммов. Садимся там, заходят пассажиры, ради которых сели. Это мурманская братва, которая летит в Стамбул покупать кожаные куртки братве всего северного региона. У всех одинаковые чтобы были. Вначале заходят человек 10 в трениках, совсем лысых, ставят ящики водки. Потом заходят важных человек пять, шесть. Садятся. Вот за ними мы и залетели. Все, летим дальше, весело. Порядок, кстати. Потому, что когда мне удалось выяснить, кто у них главный и договориться с ним, то дальше порядок был в самолете абсолютный. Не раскачивали самолет, что в общем, обычно делалось. А как раскачивают самолет рассказать вам? Вообще традиционно в Стамбул летают процентов 40 мужчин, женщин – процентов 60. Те, кто пошустрей и потолще ставятся в тамбур. Быстро-быстро перебирая ножками, они бегут сначала вправо, а затем влево. Качаем самолет. И за это выпивается. Все же одна семья – 150 человек. Все друг друга знают, летают вместе, как правило. Подбирают, чтобы полететь всем вместе, чтобы весело было. Работа у них какая: прилетели, затарились за один день, на следующий день напились, на третий день протрезвели, сдали груз, а на четвертый день обратно в Москву. Приехали, получили на складе товар, отвезли к себе в Красноярск, скинули там товар. Или в Москве сдали кому-то. Это понимаете, никогда не придумаешь, это можно только подсмотреть. А подсмотреть можно только если ты сам в это играешь. Там были какие-то слоганы, типа «Раска-чали само-лет!» Стишки какие-то, сейчас уж и не упомню. Но всегда есть кому позвонить и спросить – ребята вспомнят.

- Крылья ни разу не отвалились?

Горело как-то крыло. Так прошло года два-три. Потом я стал работать представителем. Улетел в Италию – это с работой было связано. Потом открыл свою фирму и стал заниматься перевозками. Но в какой-то момент понял, что заигрался, что ли. Наверное, хватит.

- Что, опять ситуация, как некогда в Израиле, - рутина?

Да, конечно. Просто неинтересно. Учиться нечему, дальше все известно. Наступает момент, когда я могу просчитать все следующие шаги, мне неинтересно этим дальше заниматься. А что за люди, с которыми общались? Сложился ли какой-то свой круг? Да нет, было уже некогда. Никакого общения практически не было. Только дело. Тяготило, но я ездил в Москву, была возможность. Со старыми одноклассниками повидаться-пообщаться, и с киношно-театральной тусовкой, и с израильскими друзьями, и ко мне все приезжали в Италию.

- За годы бизнеса круг людей, близких по душе, не расширился?

Нет. Как вам сказать. Появились, конечно, люди новые и близкие... Но со старыми я со всеми расстался.

- Отжило, отболело, умерло. На старое место что-то новое?

Примерно год ушел на то, чтобы понять, что вообще произошло. Все конфликты, цепочки подстав, серии предательств – все драматургические. У меня не было другого варианта. Если к этому относиться серьезно, то надо пойти застрелиться: все, жизнь кончилась. Мы мост строили-строили, наконец, построили. Потом пришли бяки, и все разрушили. Если это жизненный опыт, используй его дальше! Тогда это позитив. Делаешь себе зарубки и идешь дальше. Шрамы вообще мужчину красят. А дальше я начал что-то писать.

- Во что выльется, пока не понятно? Фильм, книга, спектакль?

Я думаю, что это будет фильм. Но когда начинаешь писать, вылезают всякие другие мысли, воспоминания... И вдруг ко мне ожил интерес. Меня стали в Россию приглашать. То в телевизор, то на радио. Интересно, что меня воспринимают только как исполнителя роли в фильме «Курьер». Большинство людей. И даже на моем сайте видно, что это так. В 90 случаях из 100 вспоминают про «Курьер», не про другие фильмы... Вдруг пришла хвалебная сложная рецензия, человек написал... из Новосибирска про «дорогую Елену Сергеевну», про Неелову, и про характеры... Не ожидал. Возможно, герои живут отдельно от фильма. Продолжают жить. Многим кажется, что они живут где-то здесь, за углом. «Курьер» показывают по телевидению, и, наверное, люди думают, а что сейчас было бы с этим парнем, который живет за углом. Я для себя объясняю именно этим. Других причин не вижу.

- А в театре не хотели бы поработать?

Театры, спектакли – однозначно нет. Не люблю я московские театры.

- А что не нравится?

Мне там скучно, я хочу в буфет. Я говорю исключительно о московских театрах. Интересно бывает летом. Когда на гастроли приезжают театры из провинции. На фестивалях иногда что-то бывает. Но все реже и реже. А так... В «Ленкоме» был недавно. Ушел. Странно, что никто не смеется. Точнее смеются, но не там. Вот если бы эти спектакли проходили на Цветном Бульваре, то я бы понял. Зачем этот цирк. Страна Петросяния плавно перетекает в Церетелию и Кобзонию.

- Ваш Клуб лузеров, расскажите о нем.

Это большой интересный проект, который существует пока только в виртуальной реальности. Противостоять «основному течению» легче объединившись.

- Почему лузеры, если явные победители?

Попрошу не путать лузеров с аутсайдерами. Это разные люди. Они, может быть, победители с вашей точки зрения. И с моей тоже. Но не с точки зрения большинства. А с точки зрения «основного течения» - тем более. Наплевать на общественное мнение - это не победа. Настоящая победа - это его изменить.

- Семья - это поддержка или помеха?

Когда как. Семья в традиционном понимании, со щами, носками и подгузниками агонизирует. Но жизнь продолжается. И дело иметь придется, и уже приходится, с независимыми и самостоятельными барышнями. А это сложно и не привычно. Хотя довольно интересно.

- Чего вы пожелали бы сами себе?

Не люблю произносить пожелания вслух. Вдруг сбудется, а я передумал, но уже поздно. Не-е-т. Непредсказуемость интригует...